Геннадий Хорошавцев - Поэты Приамурья

Перейти к контенту

Геннадий Хорошавцев

Поэзия Амурчан > Страницы памяти
Как Лермонтов! Офицер и поэт с Амура!
Геннадий Хорошавцев

Колыбельная
Стрижата летают над крышами низко.
Еще не рассказана лучшая сказка.
Давай не поедем кататься, Дениска!
К тому же не смазана наша коляска...

А хочешь, попробуем каши-малаши?
Скажи — подогрею тройную ушицу.
Но если узнает про фокусы наши,
читинская бабка покоя лишится.

Не лучше ли будет в кроватку, сынуля?
Уснешь с медвежонком — никто не обидит.
Уральские тетки еще не проснулись.
Эстонская бабка во сне тебя видит.

В альбомах у них твое фото хранится,
и всех о тебе беспокойство съедает.
Мартены не спят за тебя и границы.
Верховный Совет о тебе заседает.

К измученной маме усталость подкралась,
свалила в постель посредине субботы.
Тебе только кажется, будто ты радость.
А если подумать — сплошные заботы.

Сегодня — мои, чтобы мать подремала.
Потом их отнимет родня пожилая.
Бессонниц никто никому не желает,
а их у тебя еще будет немало.

А их у тебя...
Спи, мой славный, мой малый!


Разговор с рекой
«Думы мои, думы мои ... »
Тарас Шевченко

Умирает на западе день.
На востоке восходит ночь.
Тишина плывет по Немде,
голосов осоки полна.
Я люблю говорить с Немдой.
Подмигнув зеленой звездой,
мне лизнула ладонь волна
и опять откатилась прочь.

... Понимаешь меня, Немда?
Я боюсь, что года пройдут —
и уйду. Навсегда уйду,
не успев своего создать.
Не успев, что хотел, сказать.
Не сумев, что имел, раздать.
И уже не мои глаза отразит
другая вода...

Почему ты грустишь, Немда?
Вот и снова летит звезда,
распуская зелёный свет.
Пахнут вечностью невода.
А быть может, наоборот —
цвета ряски твоя звезда?
Или вечности это цвет?

Дед мой тоже когда-то здесь
на заре пескарей ловил.
В чем бессмертье: в труде? в любви?
Может, в этой твоей звезде?
В рокотанье камней на дне?
В вековечном струенье вод?
Почему же ты ничего
не ответишь, мудрая, мне?
Не бессмертье ли, прозвенев,
скрылось в росчерках звездных трасс?

. . . Вот уже в миллиардный раз
умирает звезда в волне.
Ты не в силах звезде помочь.
На тебя набегает тень.

Умирает на западе ночь.
На востоке восходит день.

Абракадабра
С прической, как у швабры,
наперекор всему,
жила Абракадабра
в тринадцатом дому.

Сомнений — целый ворох.
Вопросов — звездопад.
В чужие разговоры
встревала невпопад.

Грязнее трубочиста,
рябая, как дуршлаг,
умела все: от свиста
до стойки на ушах.

Ни слуха не имела,
ни голоса она.
Но пела громко,
смело в любые времена.

А если стало тише —
Абракадабра спит.
Но не пугал детишек
абракадабрин вид.

Ее любили дети
и взрослые к тому ж.
Но больше всех на свете —
абракадабрин муж.

Их абракадабрята
сейчас — цари наук.
В любом ребенке спрятан
абракадабрин внук.

Живет легко и храбро.
Шалит — махнем рукой:
он сам Абракадабра.
С него и спрос такой!

Хорошо!
Хорошо, когда доверьем
на доверье отвечают.
И участливой печалью
отвечают на печаль.
Хорошо, когда уверен
даже в спутнике случайном.
В том, что будет
в час отчаянья
и друг, и крепкий чай.

Хорошо, когда с рассвета
день заботами наполнен,
ты друзьями верно понят
и «тревоге» дан отбой.
Даже если песня спета
и последний марш исполнен, хорошо,
что где-то помнят
то, что сделано тобой!

Постоянство
Не терплю провожаний и встреч.
Но люблю постоянство я!
Постоянную смену задач,
адресов и дорог.
Постигая себя
в постоянных разлуках и странствиях,
начинаешь ценить по-особому
отчий порог.

Изучая годами меня
удивленно и пристально
и годами пытаясь
моё постоянство понять,
узнавали меня
полустанки, вокзалы и пристани.
Подмигнув, светофоры
вперёд пропускали меня.

И не мог я не петь
в унисон с проводами поющими.
Подсказать бы лечение родиной
нашим врачам!
Там такие рассветы,
парным молоком отдающие!
И такие концерты
лягушки дают по ночам!

Прощание
В мире нет ничего.
Только вальс в полусумрачном клубе.
И одна только ты —
на огромный и шумный вокзал.
Только губы твои.
Только губы твои, только губы.
И большие — с тревожное дымное небо —
глаза.

В мире нет ничего.
Только руки твои, только руки,
что умеют, подобные хмелю,
до боли обвить.
Ничего!
Только ты
да еще неизбежность разлуки.
Ты и что-то над нами, грозящее нашей любви...

Сыну
I
Самостоятельность храня,
сын
хочет быть в меня.
Люблю я женщин и цветы.
Люби, мой сын, и ты!

Хотя у папы много дел
и неудачи злят,
с тобой я в садике смотрел
про волка и козлят.

Я не на них, мой сын, смотрел,
и думал не о них.
Смотрел, как смотришь ты, пострел.
Как ты, мой сын, притих.

Хоть сказка ложь, да в ней намек.
Ты взрослым все поймёшь.
Каким ты станешь, мой сынок?
Чью сторону займешь?


II
Сначала сын поражался: надо же!
Немецкие дети мать называют «мутти»
и вместо «пожалуйста» шепчут «битте»!
По-английски мальчик — «э бой»,
а цветы по-эстонски — «лиллед».
Молоко — так совсем уж «пийм»!

А потом он стал сочинять, закатываясь от смеха:
«Муттичка, дай своему бою, битте,
полстаканчика пийма.
А я тебе принесу, мутти моя,
такой вот букетище лиллед!»

Сколько тебе еще лет, мой шалун, потребуется,
чтобы освоить родной свой, русский!
И дай тебе бог, полиглот мой маленький,
говорить на чужих языках словами
только того же порядка:
мутти, лиллед и пийм!

III
Твои ножки еще не устали бегать?
А ручонки твои не устали ещё
теребить постоянно папу
и обнимать постоянно маму?
Язычок твой еще не устал
задавать неожиданные вопросы
и городить чепуху?

Если нет, значит, все нормально.
Значит, все-таки вертится наша Земля.
Только, ради бога, не спрашивай,
почему и куда летим!

Назад к содержимому